Улис в грезах видел победителем себя - ведь ему вообще всегда везло, а случалось так, видно, оттого, что трудился парень исправно, отдаваясь работе всем сердцем и разумом. Он уже застолбил три неплохих местечка, и быть того не может, чтобы ветка только камни показывала.

Лежавший под боком у него Вилис старался отвязаться от сладкой надежды, вновь и вновь назойливо возвращавшейся к нему, словно заплутавший шмель. Но медвяный туман все сгущался, а шмель продолжал жужжать свое: "Как знать, может, и тебе улыбнется счастье. Вот увидишь - тебе повезет. Как той слепой курице, что зерно нашла. Вот увидишь, вот увидишь, увидишь..."

Ах, как крепко стиснул бы он в объятиях свою Лину, Каролиночку... Как вот эту благоухающую свежестью подушку... И не пришлось бы собак по дворам будоражить, объяснять каждому встречному-поперечному, кто ты такой и чего ради бродишь, как неприкаянный, по свету...

А шмель все щекотал, щекотал нежно лапками самое сердце и вдруг взмыл ввысь, превратившись в черного ворона, и крикнула ему птица сверху:

"А как же друг?.. Его куда же?!"

Господи, и почему мир так устроен: где найдешь, там потеряешь, одному радость - другому слезы?!

Спозаранку Григене пришла разбудить работников и долго разглядывала спящих, - от ее взгляда не ускользнула и огромная Вилимасова нога, торчавшая из-под одеяла, и черная, словно капля смолы, родинка на плече Улиса. И все-таки вдова так и не решила, кто же из них ей больше по душе.

Растолкав парней, она дала им длинный-предлинный рушник и велела бежать к ручью умываться.

Покончили с сытным завтраком, и Улис принялся уламывать друга: полно им дурака валять, вместе пришли - вместе и работать надо, а там как-нибудь поделятся.

- Ну нет, - возразил Вилимас, - по мне, лучше я в одиночку к_а_к-н_и_б_у_д_ь да вырою, чем заработком своим к_а_к-н_и_б_у_д_ь поделюсь. Раньше-то, небось запамятовал, поровну всем делились.